Из Константинополя, что пал под натиском турок, я принесла в Москву не только титул и реликвии. Принесла память о величии Второго Рима, который теперь должен был возродиться здесь, среди снегов и берез. Мой брак с Иваном Васильевичем был не просто союзом двух людей — это был союз двух судеб. Его держава, крепкая и суровая, жаждала не столько моего золота, сколько права называться наследницей империи.
Я смотрела, как растет и крепнет его государство. Как пало татарское иго, и как над Кремлем, где я жила, стали возводить стены и соборы руками итальянских мастеров. В их камне и сводах я узнавала отзвуки Софии Константинопольской. Я привезла сюда не только двуглавого орена на печатях, но и сложный церемониал двора, и мысль о том, что властитель — это помазанник, стоящий над удельной рутиной.
Московские бояре поначалу косились на мои обычаи и мою свиту. Называли меня «римлянкой». Но я учила их сыновей, беседовала с митрополитами о преемственности православных тронов. Я видела, как мой сын Василий впитывал эти идеи. И как мой внук, Иван, в чьих жилах текла и наша, палеологовская, кровь, уже будет строить свою державу с невиданной прежде суровостью и размахом.
Иногда, глядя на пламя свечи, я вспоминала теплое море и мрамор дворцов. Но здесь, на севере, ковалась новая история. Я стала звеном в этой цепи. Из пепла одного царства проросло другое. И в его фундамент, камень за камнем, была положена и моя воля, и моя тоска по утраченному Византию.